Спектакль Театра им. Гоголя «Поздняя любовь» по пьесе Александра Николаевича Островского рассказывает трогательную и абсолютно достоверную историю о людях, которые просто хотят быть счастливыми.
Постановка Арины Бессергеневой «Поздняя любовь» отличает удивительная свежесть восприятия. В постановке нет налета мелодраматизма, свойственного и самому автору, зато куда явственней звучит неотрицающая ирония, и этот новый угол зрения позволяет увидеть произведение во всей полноте и цельности, вневременным и актуальным, не выжимающим из зрителя слезу, а утверждающим, что законы жизни не меняются с веком. В Театре им. Гоголя действие хрестоматийной пьесы смещено в 1990-е годы. Созвучность времени – не в современных костюмах, а в человеческих характерах и поступках, которые так хорошо изучил драматург. Доверяя его знаниям, молодой режиссер рассказывает обыденную историю семейства Маргаритовых так, что каждый может узнать в ее перипетиях свою собственную.
Неудачливый отставной адвокат Герасим Порфирьевич Маргаритов (Михаил Сегенюк) вместе с дочерью Людмилой (Екатерина Сахно), умной, порядочной и преданной, едва сводит концы с концами, хватаясь за любую работу. Маленькое семейство живет у вдовы Шабловой (Ирина Рудницкая) – грубоватой и крикливой, хотя и незлой женщины, тоже совсем небогатой, тянущей двух сыновей: дурковатого Дормедонта (Марк Бурлай), на подхвате и у жильца, и у матери по домашним делам, и Николая (Евгений Пуцыло), так же трудящегося на юридической ниве – и так же без большого успеха. Впрочем, в недавнем прошлом у него были солидные дела и амбициозные планы, но то ли обстоятельства, то ли некоторая несобранность и легкомыслие привели молодого человека к форменному краху: он должен очень крупную сумму, хороших клиентов нет, в личной жизни полная неразбериха, с неудачами он справляется традиционным русским способом – пьет вино и проигрывает в карты. Его могло бы спасти денежное вознаграждение по делу роскошной Варвары Лебедкиной (Виктория Кизко), не желающей возвращать кредиторам деньги по подложной расписке, но красавица хитра: она заигрывает с влюбленным адвокатом лишь затем, чтобы он помог ей в ее махинациях (скажем прямо, не таких уж замысловатых, но в подобных делах примитивность замысла часто идет на пользу результату), а платить не собирается никому. Тем более что кредитор, ушлый Дороднов (Сергей Савичев), передоверил процесс как раз Маргаритову, а того обвести вокруг пальца ничего не стоит.
Почти криминальная интрига обрамляет любовную историю. Чистая, возвышенная Людмила, посвятившая себя нескладному и несчастному отцу, тайно влюблена в Николая. Эта трогательная и нежная замарашка в теплой кофте и старушечьей длинной юбке (художник по костюмам Василиса Кутузова), с «лицом святейшей богомолки» и целомудренной прической из уложенных вокруг головы кос, самоотверженно хранит свое чувство в глубине ангельской души, но оно прорывается то песней «Don’t Cry», звучащей из наушников, то стихами Бориса Рыжего, трепетно любимого всегда слегка диссидентствующей интеллигенцией, то экстатическим порывом, в котором девушка бросится отдавать последние деньги, чтобы покрыть карточный долг избранника. Так же безропотно отдаст она ему позже и расписку Лебедкиной, потому что «в моих руках есть средство… я должна помочь вам… другой любви я не знаю, не понимаю».
Николай прав – она слишком мало себя ценит. По ремарке Островского, она «немолодая девушка», но Екатерина Сахно играет почти школьницу по психотипу – с угловатой пластикой, одинокую, замкнутую, пугливую, находящую утешение только в маленьком плейере с любимой музыкой. Сочиненные для нее монологи у микрофона, поставленного на авансцене, так же по-школьному чересчур серьезны, по-книжному умны, а потому чуть-чуть комичны, но все-таки трогательно звучит модная современная психология в ее устах. Людмила просто очень хочет счастья. И как не хотеть, когда приходится заботиться о неприспособленном к жизни отце, когда нет денег, за окном снег, а на дворе канун Нового года, и надо убирать большую нелепо обставленную квартиру с «бабушкиным ремонтом»…
Сценографы Василиса Кутузова и Артем Гайнанов выстраивают на сцене небогатую комнату позднесоветского извода: большая «стенка» с немудрящим добром, объемная люстра с подвесками, потертые ковры, стол, целомудренно покрытый белой скатертью. Слева от зрителей – проем, напоминающий балкон, справа – стенной шкаф со множеством висящей одежды. Этот щемяще-знакомый уют – прибежище главной героини, помогающее ей держаться в мире, где рассчитывать можно только на стихи Рыжего и любимые песни. Не на отца же, такого трогательно-нелепого в пальто с пришитыми к нему варежками, и не на горе-ухажера Дормедошу, не снимающего детской вязаной шапочки. Юноша, впрочем, совсем неплох: разбирается в поэзии, робко радует Людмилу простыми подарками. Он принес маленькую искусственную елку, которую хочет наряжать вместе с девушкой, но той не до праздника – Николай загулял, и тревога за него мешается с горем, завистью и ревностью. Он же наверняка не один, там, в кабаке, музыка и танцы, и ей тоже хочется туда! Несправедливость жизни лучше всего проявляется не в словах, а в том, как Людмила, с отчаянием воскликнув: «Может быть, ему там весело», порывисто танцует, желая забыться в таком естественном и молодом деле.
Сюжет Островского, его психологические подробности без малейшего насилия над текстом переносятся в более современные реалии. Долги считаются в долларах, и лишь в одной мизансцене задолженность Шаблова-старшего по недосмотру, но в соответствии с оригинальной пьесой составляет 30 рублей. Письмо Николая становится посланием на пейджер, купец Дороднов превращается в колоритного братка в кожаном плаще и с толстой «голдой» на шее, а Маргаритов – в абсолютно узнаваемого неудачника (одного из миллионов), не вписавшегося в очередную российскую эпоху перемен. Он слезлив и многословен, многовато пьет и с наслаждением вспоминает о прежнем благополучии, когда он был преуспевающим юристом. Какие дела он вел! Вставной эпизод с воображаемым судом над плюшевым котом слегка затянут и, возможно, излишне сочен, хотя и выявляет типажи героев. Эти двое – неплохие, в сущности, люди, пусть в Дороднове и ощущается жестокость и жажда власти, а его товарищ вряд ли способен на что-то дельное, если бы не ангел-хранитель в лице дочки. Они просто проживают свою житейскую историю, где нелепости бытия, его трагедии и неожиданные маленькие радости закономерны и неизменны что в XIX веке, что сегодня.
Арина Бессергенева угадывает архетипы в героях пьесы, а артисты органично воплощают их, не нарушая хода пьесы. Запутавшийся в долгах и чувствах молодой человек и сегодня пойдет в шумный кабак, где звучит уже не «По улице мостовой», а «На белом покрывале января», чтобы поговорить с нравящейся ему девушкой. Веселая вдова Лебедкина не теряет куража и в наши дни, но приобретает кое-что вдобавок к купеческому самодурству. Теперь это окутанная флером вульгарности шикарная куколка в кожаной юбке и блузке с вызывающе открытой спиной, зазывной семенящей походкой (походите-ка иначе с таким разрезом да на каблуках!) и нежным голоском с чуть просящей интонацией. Она житейски умна и изворотлива, но настоящего ума в ней по-прежнему нет. Прильнув к Николаю, Варвара произносит слова эстрадной песни как любовное признание, и эта заимствованность мыслей подразумевает и заимствованность сердечных влечений, а с ними – и куда более жесткий расчет, нежели у Островского. Виктория Кизко не педалирует комизм героини и создает очень точный образ женщины 1990-х: той, что хорошо знала, какой большой капитал представляет собой красота.
Но на нее одну Лебедкина не рассчитывает, прибегая к помощи карт в ловких руках Шабловой. Комната погружается в сиреневый полумрак (художник по свету Денис Краснощёков), многозначительно мигает лампа, а бодрый искусственный женский голос комментирует выпавший пасьянс. Пожалуй, без этого откровенного стеба можно было бы и обойтись, поскольку ничего к характерам персонажей комическая мизансцена не прибавляет: и так понятно, что платить старых долгов Варвара не хочет, а сердце ее занято отнюдь не Николаем. В этом женском дуэте нотка юмора звучит сильнее благодаря актерской манере Ирины Рудницкой, тогда как ее партнерша выглядит интереснее в эпизодах, где проявляется акулья суть ее героини. В ней есть и блеск (даже буквальный – к финалу она переодевается в ослепительно-золотое мини), и стержень, зато отсутствуют совесть и искренность, и уж это – черты хоть и вневременные, но в ту эпоху, в которой разворачивается сценическое действие, выразившиеся наиболее отчетливо.
На этом фоне особенно ярко сияет душевная чистота Людмилы. Ее знаменитый монолог – «Я прожила свою молодость без любви, с одной только потребностью любить, я веду себя скромно, никому не навязываюсь; я, может быть, с болью сердца отказалась даже от мечты быть любимой. А ведь я женщина, любовь для меня все, любовь мое право. <…> Ведь это поздняя, быть может последняя любовь» – в исполнении актрисы звучит просто и искренно, без мелодраматического пафоса. Может, немножко смешна в своем отчаянии эта хрупкая школьница, на полном серьезе говорящая об ушедшей молодости, но смех этот – сквозь слезы. Во многих героях спектакля ощущается некая трогательность, просвечивающая сквозь внешний комизм и нелепость, и именно такое сочетание делает их настоящими.
А настоящесть требует награды. И вот уже посрамлена Лебедкина, сжегшая лишь копию злополучной расписки, растроганный отец простил влюбленную дочь, бесшабашно отдавшую важный документ сопернику, отринул прежнюю беспутную жизнь Николай. Конечно, такого полного счастья могут достигнуть лишь герои спектакля, а не обычные люди. Но Людмила, радуясь, как ребенок, доверчиво положит руки на плечи избраннику и скажет: «А у нас все будет не как у людей – мы будем счастливы!»
Почему нет? Ведь написал Борис Рыжий в том же стихотворении, что читала героиня:
… Счастье есть, но вам его, мой бог,
холодные – увы – затмили слезы.
Так что don’t you cry tonight – он любит тебя, детка. Такая вот житейская история.
Увидеть спектакль в Московском драматическом театре им. Гоголя можно 3 и 17 октября 2026 г..
Дарья Семёнова
Источник фото: teatrgogolya.ru
