21 июня исполняется 85 лет со дня рождения Валерия Золотухина — актера, который умел быть пронзительно разным. Деревенский простак из фильмов 70-х и нервный Гамлет на подмостках, «чужой среди своих» в труппе Юрия Любимова и последний художественный руководитель классической Таганки. В чем секрет его неувядающей зрительской любви и почему за маской балагура всю жизнь скрывался философ-летописец?
Босоногое детство и «петушиное слово»
В судьбе Валерия Золотухина, казалось, изначально не было предпосылок для всенародной славы. Он родился в 1941-м, в день летнего солнцестояния, в алтайском селе Быстрый Исток. Детство, пришедшееся на голодное послевоенное время, прошло с одной мечтой — вырваться из бедности. Вопреки травме: в детстве Валерий упал с крыльца и повредил колено, из-за чего всю жизнь прихрамывал. Позже он скажет: «Хромота заставила меня доказать, что я могу всё».
Эта алтайская закалка и особая «нутряная» правда стали его визитной карточкой. Прежде чем стать актером, он пытался поступить в медицинский, но судьбу решил случай: конкурс в ГИТИС он прошел, читая отрывок из «Мертвых душ», и покорил приемную комиссию своей аутентичностью. Уже тогда было ясно: этот парень не играет, он проживает текст.
Театр на Таганке: Летописец эпохи и «чужой»
Карьера Золотухина — это прежде всего Театр на Таганке, куда он пришел в 1964 году и которому служил почти полвека. Он оказался в эпицентре театральной революции Юрия Любимова, в блистательном созвездии Владимира Высоцкого, Вениамина Смехова, Аллы Демидовой.
Именно здесь проявилась уникальная черта Золотухина-аналитика. Находясь внутри «кипящего котла», он вел подробнейшие дневники. Его записи — это не просто мемуары, а бесценный документ эпохи, жесткий и откровенный портрет Высоцкого, хроника конфликтов и взлетов. Уже после смерти Высоцкого и изгнания Любимова в период раскола театра в 1990-е, Золотухин, долгое время считавшийся скорее «вторым номером», принял на себя удар.
Он часто шутил, что его главное амплуа на Таганке — «запасной Высоцкого». Действительно, он вводился на роли Гамлета и Галилея. Но его собственная палитра была шире: от трагического Федора Кузькина в «Живом» до гротескного водевиля. Он умудрялся сочетать народную смеховую культуру с глубоким психологизмом, что делало его фигуру парадоксальной — слишком «почвенным» для авангардистов и слишком «таганским» для консерваторов.
Кино, которое обмануло всех
Для широкой публики Золотухин навсегда остался Бумбарашем, участковым Серёжкиным из «Хозяина тайги» или Иваном Бровкой. Его экранный образ — обаятельный, хитроватый, поющий звонким тенором про «Журавля по небу» — создал иллюзию полной идентичности актера и персонажа. Казалось, что он и в жизни такой же бесшабашный рубаха-парень.
Это было лукавство большого таланта. Золотухин на экране обманывал зрителя кажущейся простотой. За легкостью пения всегда стояла глубокая внутренняя драма. Неслучайно критики отмечали, что даже в комедийных ролях у него «глаза остаются печальными». Этот контраст между внешней формой и внутренним содержанием — высший актерский пилотаж, который и обеспечил его картинам долгую жизнь.
Долг перед финалом
В октябре 2011 года, когда Театр на Таганке переживал тяжелейший кризис после ухода Юрия Любимова и раскола труппы, именно Золотухин согласился возглавить его. Это решение воспринималось не как карьерный взлет, а как жертва. На тот момент ему было 70 лет, здоровье уже было подорвано.
Его краткое руководство — это полтора года мучительных попыток остановить «гражданскую войну» в легендарном театре. Он не строил иллюзий, называя себя «временным управляющим». В интервью того периода сквозит огромная усталость и боль за стены, в которых прошла жизнь. Он сделал невозможное: сохранил театр как институцию до передачи дел новому руководству. Он ушел с поста в марте 2013 года по состоянию здоровья, а 30 марта его не стало. Этот уход стал символом: он буквально сгорел на работе, разделив судьбу Таганки, которую не мыслил без себя, а себя — без нее.
Искусство быть, а не казаться
Феномен Золотухина заключается в том, что он так и остался мостом между двумя полюсами русской культуры: почвенничеством и авангардом, Шукшиным и Любимовым. Он не был диссидентом в политическом смысле, но его дневники сделали его диссидентом духовным — человеком, который в сложное время пытался жить и мыслить свободно.
Сегодня, когда искусство часто ищет внешние эффекты, фигура Золотухина с его «петушиным словом», алтайским говорком и обнаженным нервом напоминает: настоящая харизма не требует громких декораций. Ему верили миллионы, потому что, выходя на сцену или в кадр, он говорил от имени той самой России, из которой вышел сам — раненой, хромающей, но несгибаемой и поющей.
Екатерина Дымова
